Неточные совпадения
Но как ни исполнен автор благоговения к тем спасительным пользам, которые приносит французский язык России, как ни исполнен благоговения к похвальному обычаю нашего высшего
общества, изъясняющегося
на нем во все часы
дня, конечно, из глубокого чувства любви к отчизне, но при всем том никак не решается внести фразу какого бы ни было чуждого языка в сию русскую свою поэму.
Хотя было уже не рано, но они успели заехать куда-то по
делам, потом Штольц захватил с собой обедать одного золотопромышленника, потом поехали к этому последнему
на дачу пить чай, застали большое
общество, и Обломов из совершенного уединения вдруг очутился в толпе людей. Воротились они домой к поздней ночи.
Штольц уехал в тот же
день, а вечером к Обломову явился Тарантьев. Он не утерпел, чтобы не обругать его хорошенько за кума. Он не взял одного в расчет: что Обломов, в
обществе Ильинских, отвык от подобных ему явлений и что апатия и снисхождение к грубости и наглости заменились отвращением. Это бы уж обнаружилось давно и даже проявилось отчасти, когда Обломов жил еще
на даче, но с тех пор Тарантьев посещал его реже и притом бывал при других и столкновений между ними не было.
Редко судьба сталкивала его с женщиною в
обществе до такой степени, чтоб он мог вспыхнуть
на несколько
дней и почесть себя влюбленным. От этого его любовные интриги не разыгрывались в романы: они останавливались в самом начале и своею невинностью, простотой и чистотой не уступали повестям любви какой-нибудь пансионерки
на возрасте.
И так изобретенное
на заключение истины и просвещения в теснейшие пределы, изобретенное недоверяющею властию ко своему могуществу, изобретенное
на продолжение невежества и мрака, ныне во
дни наук и любомудрия, когда разум отряс несродные ему пути суеверия, когда истина блистает столично паче и паче, когда источник учения протекает до дальнейших отраслей
общества, когда старания правительств стремятся
на истребление заблуждений и
на отверстие беспреткновенных путей рассудку к истине, — постыдное монашеское изобретение трепещущей власти принято ныне повсеместно, укоренено и благою приемлется преградою блуждению.
Его товарищ с детства, одного круга, одного
общества и товарищ по корпусу, Серпуховской, одного с ним выпуска, с которым он соперничал и в классе, и в гимнастике, и в шалостях, и в мечтах честолюбия, на-днях вернулся из Средней Азии, получив там два чина и отличие, редко даваемое столь молодым генералам.
Затем графиня рассказала еще неприятности и козни против
дела соединения церквей и уехала торопясь, так как ей в этот
день приходилось быть еще
на заседании одного
общества и в Славянском комитете.
Мадам Шталь принадлежала к высшему
обществу, но она была так больна, что не могла ходить, и только в редкие хорошие
дни появлялась
на водах в колясочке.
Она видела, что сверстницы Кити составляли какие-то
общества, отправлялись
на какие-то курсы, свободно обращались с мужчинами, ездили одни по улицам, многие не приседали и, главное, были все твердо уверены, что выбрать себе мужа есть их
дело, а не родителей.
Перед обедом
общество опять сходилось для беседы или для чтения; вечер посвящался прогулке, картам, музыке; в половине одиннадцатого Анна Сергеевна уходила к себе в комнату, отдавала приказания
на следующий
день и ложилась спать.
Весной Елена повезла мужа за границу, а через семь недель Самгин получил от нее телеграмму: «Антон скончался, хороню здесь». Через несколько
дней она приехала, покрасив волосы
на голове еще более ярко, это совершенно не совпадало с необычным для нее простеньким темным платьем, и Самгин подумал, что именно это раздражало ее. Но оказалось, что французское
общество страхования жизни не уплатило ей деньги по полису Прозорова
на ее имя.
— А я — Ловцов, Максим, — звучно сказал лохматый. — Эти двое уполномочены были
дело вести, а меня
общество уполномочило
на мировую.
В речи, сказанной по этому поводу, он довольно подробно развил перед обывателями вопрос о подспорьях вообще и о горчице, как о подспорье, в особенности; но оттого ли, что в словах его было более личной веры в правоту защищаемого
дела, нежели действительной убедительности, или оттого, что он, по обычаю своему, не говорил, а кричал, — как бы то ни было, результат его убеждений был таков, что глуповцы испугались и опять всем
обществом пали
на колени.
Не далее как
дней пять тому назад, в одном здешнем, по преимуществу дамском,
обществе он торжественно заявил в споре, что
на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество — не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь
на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие.
Но когда-нибудь надо же и нам начать нашу жизнь трезво и вдумчиво, надо же и нам бросить взгляд
на себя как
на общество, надо же и нам хоть что-нибудь в нашем общественном
деле осмыслить или только хоть начать осмысление наше.
Николай же Парфенович Нелюдов даже еще за три
дня рассчитывал прибыть в этот вечер к Михаилу Макаровичу, так сказать, нечаянно, чтобы вдруг и коварно поразить его старшую девицу Ольгу Михайловну тем, что ему известен ее секрет, что он знает, что сегодня
день ее рождения и что она нарочно пожелала скрыть его от нашего
общества, с тем чтобы не созывать город
на танцы.
У нас в
обществе, я помню, еще задолго до суда, с некоторым удивлением спрашивали, особенно дамы: «Неужели такое тонкое, сложное и психологическое
дело будет отдано
на роковое решение каким-то чиновникам и, наконец, мужикам, и „что-де поймет тут какой-нибудь такой чиновник, тем более мужик?“ В самом
деле, все эти четыре чиновника, попавшие в состав присяжных, были люди мелкие, малочиновные, седые — один только из них был несколько помоложе, — в
обществе нашем малоизвестные, прозябавшие
на мелком жалованье, имевшие, должно быть, старых жен, которых никуда нельзя показать, и по куче детей, может быть даже босоногих, много-много что развлекавшие свой досуг где-нибудь картишками и уж, разумеется, никогда не прочитавшие ни одной книги.
Удивившая Нехлюдова горячность всегда сдержанного Селенина имела основанием то, что он знал председателя акционерного
общества за грязного в денежных
делах человека, а между тем случайно узнал, что Вольф почти накануне слушания о нем
дела был у этого дельца
на роскошном обеде.
— Вы поймите, — желая разъяснить
дело, улыбаясь, сказал пришедший за Нехлюдовым приказчик, — что князь отдает вам землю за деньги, а деньги эти самые опять в ваш же капитал,
на общество отдаются.
На третий
день однако все согласились принять предлагаемые условия и пришли к Нехлюдову объявить решение всего
общества.
На это Нехлюдов возразил, что
дело идет не о дележе в одном
обществе, а о дележе земли вообще по разным губерниям. Если землю даром отдать крестьянам, то за что же одни будут владеть хорошей, а другие плохой землей? Все захотят
на хорошую землю.
«Тушины — наша истинная „партия действия“, наше прочное „будущее“, которое выступит в данный момент, особенно когда все это, — оглядываясь кругом
на поля,
на дальние деревни, решал Райский, — когда все это будет свободно, когда все миражи, лень и баловство исчезнут, уступив место настоящему «
делу», множеству «
дела» у всех, — когда с миражами исчезнут и добровольные «мученики», тогда явятся,
на смену им, «работники», «Тушины»
на всей лестнице
общества…»
Я усиленно поддерживал подобные знакомства: благодаря им я получал интересные сведения для газет и проникал иногда в тайные игорные дома, где меня не стеснялись и где я встречал таких людей, которые были приняты в
обществе, состояли даже членами клубов, а
на самом
деле были или шулера, или аферисты, а то и атаманы шаек.
— Все равно, как не осталось бы
на свете ни одного бедного, если б исполнилось задушевное желание каждого бедного. Видите, как же не жалки женщины! Столько же жалки, как и бедные. Кому приятно видеть бедных? Вот точно так же неприятно мне видеть женщин с той поры, как я узнал их тайну. А она была мне открыта моею ревнивою невестою в самый
день обручения. До той поры я очень любил бывать в
обществе женщин; после того, — как рукою сняло. Невеста вылечила.
— Да, вероятно,
на —
днях, но все, знаете, проволочка не от нас с мистером Лотером, а от самого
общества.
Прошло еще несколько
дней. Члены «дурного
общества» перестали являться в город, и я напрасно шатался, скучая, по улицам, ожидая их появления, чтобы бежать
на гору. Один только «профессор» прошел раза два своею сонною походкой, но ни Туркевича, ни Тыбурция не было видно. Я совсем соскучился, так как не видеть Валека и Марусю стало уже для меня большим лишением. Но вот, когда я однажды шел с опущенною головою по пыльной улице, Валек вдруг положил мне
на плечо руку.
Встретив меня
на другой
день вблизи острова, Януш стал зазывать меня к себе, уверяя с довольным видом, что теперь «сын таких почтенных родителей» смело может посетить зáмок, так как найдет в нем вполне порядочное
общество.
На деле я был далек от всякого женского
общества в эти лета.
Он горячо принялся за
дело, потратил много времени, переехал для этого в Москву, но при всем своем таланте не мог ничего сделать. «Москвитянин» не отвечал ни
на одну живую, распространенную в
обществе потребность и, стало быть, не мог иметь другого хода, как в своем кружке. Неуспех должен был сильно огорчить Киреевского.
Подавленность всех других сфер человеческой деятельности бросала образованную часть
общества в книжный мир, и в нем одном действительно совершался, глухо и полусловами, протест против николаевского гнета, тот протест, который мы услышали открытее и громче
на другой
день после его смерти.
Прошло с год,
дело взятых товарищей окончилось. Их обвинили (как впоследствии нас, потом петрашевцев) в намерении составить тайное
общество, в преступных разговорах; за это их отправляли в солдаты, в Оренбург. Одного из подсудимых Николай отличил — Сунгурова. Он уже кончил курс и был
на службе, женат и имел детей; его приговорили к лишению прав состояния и ссылке в Сибирь.
… В Перми меня привезли прямо к губернатору. У него был большой съезд, в этот
день венчали его дочь с каким-то офицером. Он требовал, чтоб я взошел, и я должен был представиться всему пермскому
обществу в замаранном дорожном архалуке, в грязи и пыли. Губернатор, потолковав всякий вздор, запретил мне знакомиться с сосланными поляками и велел
на днях прийти к нему, говоря, что он тогда сыщет мне занятие в канцелярии.
Карл Иванович через неделю был свой человек в дамском
обществе нашего сада, он постоянно по нескольку часов в
день качал барышень
на качелях, бегал за мантильями и зонтиками, словом, был aux petit soins. [старался всячески угодить (фр.).]
Как-то раз, во время масленицы, Нехлюдов был так занят разными удовольствиями, что хотя несколько раз
на день заезжал к нам, но ни разу не поговорил со мной, и меня это так оскорбило, что снова он мне показался гордым и неприятным человеком. Я ждал только случая, чтобы показать ему, что нисколько не дорожу его
обществом и не имею к нему никакой особенной привязанности.
Лоскутов уезжал
на прииски только
на несколько
дней. Работы зимой были приостановлены, и у него было много свободного времени. Привалов как-то незаметно привык к
обществу этого совершенно особенного человека, который во всем так резко отличался от всех других людей. Только иногда какое-нибудь неосторожное слово нарушало это мирное настроение Привалова, и он опять начинал переживать чувство предубеждения к своему сопернику.
— Нет, слушай дальше… Предположим, что случилось то же с дочерью. Что теперь происходит?.. Сыну родители простят даже в том случае, если он не женится
на матери своего ребенка, а просто выбросит ей какое-нибудь обеспечение. Совсем другое
дело дочь с ее ребенком…
На нее обрушивается все: гнев семьи, презрение
общества. То, что для сына является только неприятностью, для дочери вечный позор… Разве это справедливо?
По контракту, заключенному в 1875 г.
на 24 года,
общество пользуется участком
на западном берегу Сахалина
на две версты вдоль берега и
на одну версту в глубь острова; ему предоставляются бесплатно свободные удобные места для склада угля в Приморской области я прилегающих к ней островах; нужный для построек и работ строительный материал
общество получает также бесплатно; ввоз всех предметов, необходимых для технических и хозяйственных работ и устройства рудников, предоставляется беспошлинно; за каждый пуд угля, покупаемый морским ведомством,
общество получает от 15 до 30 коп.; ежедневно в распоряжение
общества командируется для работ не менее 400 каторжных; если же
на работы будет выслано меньше этого числа, то за каждого недостающего рабочего казна платит
обществу штрафу один рубль в
день; нужное
обществу число людей может быть отпускаемо и
на ночь.
Положение
дел в настоящее время таково: тюрьма выстроена в узкой долине севернее поста Дуэ версты
на полторы, сообщение с постом существует только по берегу моря и прерывается два раза в сутки приливами, сообщение горами летом затруднительно, зимою невозможно; смотритель тюрьмы имеет пребывание в Дуэ, помощник его тоже; местная команда, от которой содержится караул и высылается потребное число конвоя для различных работ, по условию с
обществом „Сахалин“, расположена также в упомянутом посту, а при тюрьме — никого, кроме нескольких надзирателей и ежедневно приходящего
на смену караула, который тоже остается вне постоянного ближайшего наблюдения военного начальства.
Почти всё
общество, — туземцы, дачники, приезжающие
на музыку, — все принялись рассказывать одну и ту же историю,
на тысячу разных вариаций, о том, как один князь, произведя скандал в честном и известном доме и отказавшись от девицы из этого дома, уже невесты своей, увлекся известною лореткой, порвал все прежние связи и, несмотря ни
на что, несмотря
на угрозы, несмотря
на всеобщее негодование публики, намеревается обвенчаться
на днях с опозоренною женщиной, здесь же в Павловске, открыто, публично, подняв голову и смотря всем прямо в глаза.
Эта неожиданность произвела эффект в не готовом к тому, или, лучше сказать, в готовом, но не к тому,
обществе. Евгений Павлович даже привскочил
на своем стуле; Ганя быстро придвинулся к столу; Рогожин тоже, но с какою-то брюзгливою досадой, как бы понимая, в чем
дело. Случившийся вблизи Лебедев подошел с любопытными глазками и смотрел
на пакет, стараясь угадать, в чем
дело.
И действительно, Галактион интересовался, главным образом, мужским
обществом. И тут он умел себя поставить и просто и солидно: старикам — уважение, а с другими
на равной ноге. Всего лучше Галактион держал себя с будущим тестем, который закрутил с самого первого
дня и мог говорить только всего одно слово: «Выпьем!» Будущий зять оказывал старику внимание и делал такой вид, что совсем не замечает его беспросыпного пьянства.
Все
общество отнеслось к этому предложению с большим сочувствием.
День был прелестный. Можно проехать вверх по Ключевой верст
на сорок, почти до самого Заполья.
Умами снова овладела «злоба
дня»,
общество снова погружалось в бессодержательную суматоху; мрак сгущался и бессрочно одолевал робкие лучи света,
на мгновение озарившие жизнь.
Суббота была обычным
днем докторского осмотра, к которому во всех домах готовились очень тщательно и с трепетом, как, впрочем, готовятся и дамы из
общества, собираясь с визитом к врачу-специалисту: старательно делали свой интимный туалет и непременно надевали чистое нижнее белье, даже по возможности более нарядное. Окна
на улицу были закрыты ставнями, а у одного из тех окон, что выходили во двор, поставили стол с твердым валиком под спину.
— Жестоки́ слова ваши, матушка, — молвил сильно смущенный Василий Борисыч. — Не поскорбите
на меня, а доложу я вам, что такое ваше мнение насчет попечителей и старейших членов нашего
общества весьма несправедливо… Позвольте разъяснить все
дело, как оно было доселе и как теперь идет.
Немцы играли в Мариинском театре, переделанном из цирка, и немецкий спектакль оставил во мне смутную память. Тогда в Мариинском театре давали и русские оперы; но театр этот был еще в загоне у публики, и никто бы не мог предвидеть, что русские оперные представления заменят итальянцев и Мариинский театр сделается тем, чем был Большой в
дни итальянцев, что он будет всегда полон, что абонемент
на русскую оперу так войдет в нравы высшего петербургского
общества.
Как я сказал выше, в казанском
обществе я не встречал ни одного известного писателя и был весьма огорчен, когда кто-то из товарищей, вернувшись из театра, рассказывал, что видел ИА.Гончарова в креслах. Тогда автор „Обломова“ (еще не появившегося в свет) возвращался из своего кругосветного путешествия через Сибирь, побывал
на своей родине в Симбирске и останавливался
на несколько
дней в Казани.
С грозным, пристальным и беспощадным вниманием следят они за каждым шагом врача: «служи
обществу», будь героем и подвижником, не смей пользоваться «непонятным обычаем» отдыхать; а когда ты истреплешься или погибнешь
на работе, то нам до тебя нет никакого
дела.
Поведение коммерсанта поразило меня и заставило сильно задуматься; оно было безобразно и бессмысленно, а между тем в основе его лежал именно тот возвышенный взгляд
на врача, который целиком
разделял и я. По мнению коммерсанта, врач должен стыдиться — чего? Что ему нужно есть и одеваться и что он требует вознаграждения за свой труд! Врач может весь свой труд отдавать
обществу даром, но кто же сами-то эти бескорыстные и самоотверженные люди, которые считают себя вправе требовать этого от врача?
Но чем ближе подходило время моего отъезда, тем больший ужас одиночества и большая тоска овладевали мною. Решение жениться с каждым
днем крепло в моей душе, и под конец я уже перестал видеть в нем дерзкий вызов
обществу. «Женятся же хорошие и ученые люди
на швейках,
на горничных, — утешал я себя, — и живут прекрасно и до конца
дней своих благословляют судьбу, толкнувшую их
на это решение. Не буду же я несчастнее других, в самом
деле?»